Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё
те же ль вы? другие ль
девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много
дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но
та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен
и дев блестит одна.
С какою гордостью небесной
Земли касается она!
Как негой грудь ее полна!
Как томен взор ее чудесный!..
Но полно, полно; перестань:
Ты заплатил безумству дань.
Он в
том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел
и мух давил.
Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года:
Старик, имея много
дел,
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились;
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые
дни?
Что
день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения
и сна
Приходит час определенный;
Благословен
и день забот,
Благословен
и тьмы приход!
Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В
то время на нее взирал.
Приехав, он прямым поэтом
Пошел бродить с своим лорнетом
Один над морем —
и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Всё хорошо, но
дело в
том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавный труд заставил
Младые ветви в знойный
деньДавать насильственную тень.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в
то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба;
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны
и людей
На самом утре наших
дней.
И я лишен
того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог
день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные
дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами
днем увижусь я…
Но
те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а
те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А
та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до
днаБокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в
том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть, на много
дней.
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между
тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца
дев)
Он пропускает, покраснев,
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленский пешкою ладью
Берет в рассеянье свою.
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились…
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В
ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум,
и груды скал,
И гордой
девы идеал,
И безыменные страданья…
Другие
дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив,
то весел вновь;
Но
тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с
девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
«Что с вами?» — «Так». —
И на крыльцо.
Ее тревожит сновиденье.
Не зная, как его понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова: бор, буря, ведьма, ель,
Еж, мрак, мосток, медведь, метель
И прочая. Ее сомнений
Мартын Задека не решит;
Но сон зловещий ей сулит
Печальных много приключений.
Дней несколько она потом
Всё беспокоилась о
том.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит
и холодно-ревнив!
Таков я.
И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Два
дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм
и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что
и в деревне скука
та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
А может быть
и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив
и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом
деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел.
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб
и лекарей.
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единой, —
То, верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Скажу без блесток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я, верно б, вас одну избрал
В подруги
дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За
то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за
дела,
Что глупость ветрена
и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу
и не странна?
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма
девы молодой.
Пророк за предсказание попал, как следует, в острог, но
тем не менее
дело свое сделал
и смутил совершенно купцов.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем
дело, в
ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение
того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Чичикову осталось сделать
то же самое движенье губами, которое делает человек, как
дело идет на нуль
и оканчивается ничем.
Ему не было
дела до
того, лениво или шибко метали стога
и клали клади.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным
дням, — а в
тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости
и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой
и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку
то с одной,
то с другой стороны трактирным слугою,
и сел в бричку.
— Управитель так
и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!»
И вдруг, с этим словом, перемена лиц
и физиогномии… «За
делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!»
Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года
и просидел немец в тюрьме.
Он насильно пожал ему руку,
и прижал ее к сердцу,
и благодарил его за
то, что он дал ему случай увидеть на
деле ход производства; что передрягу
и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать
и пружины сельского управленья заржавеют
и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.
Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!»
И, не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, —
то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное
дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного
дела.
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому
делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут,
то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же
день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом
и мундштуком, а в другой раз
и вся четверня со всем: с коляской
и кучером, так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Какое нам
дело до
того, что, может быть, всякий час ему дорог
и терпят оттого
дела его!
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены
и вместе с
тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое время вошел Порфирий
и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь
дело было совсем невыгодно.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил
раздевать его
и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку,
и во многих случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки;
и потому тяжело ему было очутиться вновь в
тех рядах, где все отзывалось пенником
и неприличьем в поступках.
— А
дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он
и захватил чужую пустошь,
то есть он рассчитывал, что она не нужна,
и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот
и все». Он стал думать о дороге, в
то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей
и настойчивостью да на доброе
дело!»
—
И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да
и в самом
деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак…
того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
На другой же
день пугнул он всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на каждом шагу недостающие суммы, заметил в
ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма
и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым
дням приходили сюда сам-шест
и сам-сём испивать свою известную пару чаю;
тот же закопченный потолок;
та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали
и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;
те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все
то же, что
и везде; только
и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее
дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в
том нет худого;
и закусили вместе. Закуска не обидное
дело; с хорошим человеком можно закусить.
Но хуже всего было
то, что потерялось уваженье к начальству
и власти: стали насмехаться
и над наставниками,
и над преподавателями, директора стали называть Федькой, Булкой
и другими разными именами; завелись такие
дела, что нужно было многих выключить
и выгнать.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку
и правда ли, что он сам взялся помогать
и участвовать в этом
деле, Ноздрев отвечал, что помогал
и что если бы не он,
то не вышло бы ничего, — тут он
и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно
и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не мог придержать.
Иной даже, стоя в паре, переговаривает с другим об важном
деле, а ногами в
то же время, как козленок, вензеля направо
и налево…
Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый
день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины
и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе
и складывал в
ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
А между
тем завязалось
дело размера беспредельного в судах
и палатах.
При ней как-то смущался недобрый человек
и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем,
и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то
и когда-то он знал ее, что случилось это во
дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы,
и надолго после
того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно
и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство
дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было.
И как только увидите, что
дело идет к развязке
и удобно к решению, старайтесь — не
то чтобы оправдывать
и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными
и так посторонними статьями.
Дело ходило по судам
и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного в
том проку, если бы даже он
и выиграл
дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу;
то вследствие
того решено было так: что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси
и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это — детей,
дела; оставьте
и семью вашу,
и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь
дело идет к
тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
«Что ж? почему ж не проездиться? — думал между
тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство
и без
того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж, в самом
деле, не проездиться?»